?

Log in

No account? Create an account

July 2nd, 2012

то было давно. А впрочем, всё у меня было уже давно. В 8 класс в нашу школу пришла новая девочка. Новички всегда себя неуютно чувствуют. Но для этой девочки «неуютно» было базовым состоянием. Звали её Марина Ф. И вот эта Мариночка как-то уже в начале октября подошла ко мне и сбивчиво стала говорить, что бабушка попросила (?) её подружиться с какой-нибудь девочкой из класса и привести в гости на чай. Я согласилась.
Про себя отметив, а кого ей ещё приглашать к бабушке на чай? Уж всяко не этих уже взрослых заносчивых девиц. Да они бы её на смех подняли, на чай к бабушке? Фи!
Так я познакомилась с бабушкой Мариночки. И получше узнала её саму. Это был классический случай ипохондрика. Конечно, слова такого в то время не знала, но что к чему понимала. Если на лбу вскакивал прыщик — они с бабушкой бежали к дерматологу, если ресничка попала в глаз, хоть и вытащили, всё равно, к офтальмологу. А если Мариночка чихнула два раза подряд — это к пульмонологу. Постоянными страхами за своё здоровье была пропитана, пронизана её жизнь. 15-тилетняя девочка ни о чём другом не могла ни думать, ни говорить.
Но дело-то в том, что я не совсем тот субъект, который некритично примет на веру все её стенания и начнёт жалеть. Я к своим 15 — 16 годам по всем больницам на такое насмотрелось, что страхи и переживания этой вполне, как мне казалось, здоровой девочки вызывали у меня недоумения. И тогда я совершила одну довольно существенную ошибку. И, как я теперь понимаю, рано или поздно я бы нечто подобное сделала. Я решила познакомить Мариночку с Лизой.
С Лизой и её мамой я подружилась в санатории в Стрельне. Этот санаторий был для детей с нарушением опорно-двигательного аппарата. Доминирующее направление — позвоночник. То есть, от едва заметного сколиоза до... Лизы. До спинальников.
Лизина мама была учителем в школе, преподавала домоводство. И Лиза, и мама потрясающе вышивали. Ни разу в жизни я больше не видела такого ковра. По чёрному сукну цветной шерстяной ниткой, разной техникой — и крестом, и гладью, и ворсом, а ещё и аппликация. И на мой вкус, так очень красиво. За основу была взята репродукция какого-то пейзажа. А я приходила к ним вышивать своего попугая и за жизнь поговорить. Однажды я видела Лизиного отца. Он пришёл чинить Лизину коляску, которая всё время ломалась. Пришёл с маленьким мальчишкой лет 4 — 5, Михой, Лизиным сводным братом из новой отцовской семьи. По всему было видно, что отец Лизы чувствует себя очень виноватым и перед Лизой, и перед Лизиной мамой. Из всех четверых только Миха чувствовал себя свободно и замечательно. И видно было, что он тут часто бывает. Сначала он лез помогать отцу. «Дай, я буду крутить.» С трудом его удалось отвлечь. Я, Лизина мама и Михей пили на кухне чай. Она расспрашивала мальчишку, как он ведёт себя в саду. Подкладывала ему печенюшек и гладила по голове. Тогда мне не казалось это чем-то непонятным. Но теперь, читая, как новые жёны воспринимают «старых» детей, я понимаю, что Лизина мама была очень доброй и мудрой.
Но вот коляска починена, и Миха стал канючить покататься. «У Лизы спрашивай, её коляска.» И Миха с высунутым от усердия языком крутит колёса посреди комнаты, рискуя вмазаться в сервант. Не, мол, тут не раскатаешься. А на улице метель. И тут Миха затараторил, что мол, весной, когда снега не будет, они с папкой приедут. И вместе с Лизой пойдут на улицу гулять. И Лиза даст ему покататься на своей коляске. А он, нет, не жадный. Он с отдачей. Он даст Лизе на своём велосипеде покататься.
Папа от неожиданности крякнул, мама встревожено поджала губы, а Лиза засмеялась. Такая была Лиза. Весёлая, смешливая и никогда я от неё не слышала, как ей трудно живётся. Я ведь туда приходила не только попугая вышивать, а поднабраться покоя, уверенности и оптимизма. Вот, думаю, если Лиза не ноет над своей судьбой, то я-то какое имею право?
В общем, привела я Мариночку в гости к Лизе, чтобы показать, что вот человек и в таком положении не унывает. Первые минут 10 было всё нормально. Но потом в комнате повисло облако ужаса. Мариночкиного ужаса.
...Этот фильм, «Обмани меня», как глаза, как брови... чушь какая. Сильное чувство одного человека передаётся другому человеку напрямую. И не надо ничего расшифровывать. Просто чувствуешь то, что чувствует твой спутник, но понимаешь, что это не твоё чувство, а его.
Стараюсь побыстрей свернуть культурную программу. Поскорее допиваем, доедаем, досматриваем вышивку. И скорей-скорей уже готовую сорваться в истерику Мариночку я увожу из Лизиного дома, понимая, что это была плохая затея.
А ведь Мариночку и упрекнуть ни в чём нельзя. Кроме «здрасти» и «досвиданя» она и слов-то не произнесла. А что человек чувствует — это его личное дело. Есть такая штука — паническая атака. Видимо, это я тогда и наблюдала.
На следующий день Мариночки в школе не было. Пришли девчонки из нашего класса и говорят: «Тебя там бабушка Феропонты ищет». Бабушка и сама была на грани срыва. Куда, мол, я Мариночку водила, и почему она проплакала весь вечер. Я нагло вру почти что правду. Мы были в гостях у девочки, которая передвигается только на инвалидной коляске. И Мариночке стало её жалко. Мариночкина бабушка растрогалась: «Да, Мариночка, такая чувствительная, она всех жалеет.» Да, Мариночка очень чувствительная, но жалеет она только себя. Когда в 12 лет она осознала, что тоже когда-нибудь умрёт, выводили её из этого ужаса с помощью психотерапевта. То, что все смертны, Мариночку не напрягало, но вот она... И теперь Мариночка пришла в ужас от мысли, что такое может случиться и с ней. И она тоже будет прикована к инвалидному креслу. А ноги её превратятся в две неподвижные макаронины, на которые наденут шерстяные вязаные чулки. Но ни тепла, ни холода они чувствовать не будут.
Когда я в обычное своё время пришла к Лизе. Я обнаружила её совершенно подавленной. Я никогда не видела Лизу в таком состоянии. Мариночка своими расширенными от ужаса глазами напрочь снесла Лизину психологическую защиту. Конечно, можно сказать, что не защита и была. Защита, построенная на «я не хочу об этом думать», плохая. Годится только для тепличных условий. В реальном жёстком мире тебе не позволят забыть, что ты урод, калека, не такой, как все. Тебе об этом будут напоминать и злые, и добрые.
Вот как это делают добрые. Встречаю я с работы свою приятельницу Ларису К. Мы должны ехать к её дому на метро. При входе на эскалатор я делаю то, что надо в таких случаях делать. Пропускаю её вперёд, отступаю на два шага, чтобы дать пространство для манёвра. У Ларисы парализованы ноги, она на двух костылях, в двух аппаратах. Человек каждый день дважды ездит в метро, алгоритм движений отработан. Но нет, почти отталкивая меня, к ней рванул какой-то парень, помогать. Выхватил из её рук костыли, в результате они оба упали. Какие-то тётки закричали. Эскалатор резко остановили. Кто-то там ещё внизу упал. Ларисе-то ничего. Алгоритм падения тоже отработан. А вот парень тогда, кажется, палец сломал. И всё потому что помочь хотел, когда не просили.
А уж как злые напоминают, что ты не такой, как все!
Помню письмо в редакцию от русского парня. Русский-то он русский, но с чёрной кожей. Дитя «дружбы народов». Он писал о расизме, с которым ему постоянно приходится сталкиваться. Так вот, это не расизм. Тебя они шпыняют за то, что чёрный, того за то, что горбатый. А вот этого... Сама видела, как группа отвязных подростков слепому подножку подставила. Слепой споткнулся, но не упал. Но ребятки всё равно повеселились. Когда уровень гнуси в обществе превысит критическую массу — общество погибнет. Уже погибает.
Человек, который волей судьбы икалечен, вынужден защищаться. И вот они две защиты, каждая из которых действенна, но мне кажется достойной только одна.
1.Плакальщик. Ныть, требовать к себе внимания. Постоянно просить помощи. Подчёркивать, усиливать свою немощь. Жалеть себя. Даже и не пытаться хоть как-то компенсировать свой изъян. На резонные возражения, а как же вот другой в таком же положении, а он смог — следует истерика: у него, мол, всё иначе, я, мол, его больнее.
2.Стойкий оловянный солдатик. Максимально компенсировать свой изъян. Потребовать от себя такого, что и не каждому здоровому по силам. Не жалеть себя, даже защищаясь от нападок «ближнего», желающего приподняться за твой счёт.
И вот что бывает, когда два человека с разной стратегией защиты окажутся рядом. Первый, плакальщик, непременно захочет сломать психологическую защиту второго. Иногда подсознательно, иногда осознанно. Ему некомфортно стонать про бо-бо в пальчике возле этого «мересьева». Со вторым, стойким оловянным солдатиком, тоже не всё так просто. Привыкнув защищаться, презирать и ставить на место куксей, он не всегда в состоянии отличить изворотливого плакальщика от человека в сильной депрессии. Расклад простой: руки-ноги на месте, какая-такая депрессия? С чего депрессии быть? Нет никакой депрессии, а есть лень и безволие. Хорошего пинка — и мозги встанут на место. Но мы-то знаем, что не всё так просто.
Кстати про исцеляющий баттхёрт. Отношение к нему ироничное — и тем не менее. Помню я пост одного плаксы. И всё-то у него плохо. А причины в том, что мама его мало любила, а учительница в школе совсем не хвалила. И вот теперь вся жизнь наперекосяк. И я помню своё закипающее раздражение. Боже ты мой, учительница его не хвалила!
Зима 61-62 года была чудесная, очень снежная и мягкая. Я с сентября по май в санатории под Зеленогорском. Я во втором классе, а Сашка Р. в четвёртом. Мы сидим в рекреации и читаем «Тома Сойера». Точнее, Сашка читает вслух, а я ему страницы переворачиваю. И тут заходит Софушка и начинает орать на Сашку. Что, мол, больше он ни одной книжки не получит. «Вот посмотри, во что после твоего чтения книга превращается! Она же вся обмусоленная и обжёванная. Не можешь сам повернуть страницу — попроси друга.» Сам Сашка страницы переворачивает языком и зубами. У Сашки парализованы и руки и ноги. Это не тотальный паралич спинальника, а мозаичный полиомиелита. Но мозаика не в Сашкину пользу. Рук он поднять не может, но пальцы слегка шевелятся. А Софушка дура и сталинистка. По слухам была надсмотрщицей в женском концлагере, а теперь вот она воспитатель-методист в детском санатории и книжки выдаёт. Сашка расстроился, боялся, что она «Том Сойера» у него отнимет. Где-то дня через два иду я по коридору, и Сашка меня из рекреации окликает. Я подхожу, а он мне показывает, чт0 у него получилось. Зубами подхватывает руку за манжету рубашки, подносит её к книге и пальцами(!) переворачивает страницу. Гвозди бы делать из этих детей.
И что? Я могу жалеть плакальщика, которого учительница не хвалила?
Каждый из нас в облаке своих социальных феромонов. И куксе в моём обществе будет плохо. Я могу молчать, но ему всё равно будет плохо. Да, я не люблю нытиков.
А попугая я так и не довышивала. Разладились у меня отношения с Лизой после всего, что случилось. Хотя, со стороны глядеть, что случилось-то? А вот поди же ты!
lj-embed id="409">

</lj-embed>